«И у православных, и у поляков все святые бородатые». Как живет у границы старовер Малафей Зубанов

Регион
Поделись с друзьями

Зачем староверу бороду носить

Крепко сбитый, Малафей Зубанов похож на былинного героя. Широкие плечи, большие ладони. Под пиджаком и сорочкой в мелкую клетку прячется маленький крест. Жителю деревни Ясень, что в Островецком районе Гродненской области, 92 года. На вопрос, много это или мало, отвечает:

  Многа. Ай-ай, сколькі праработана, сколькі пратаптана зямлі!

В Ясени кроме Зубанова прописаны еще 20 человек, постоянно живут пятнадцать. Но по ощущениям Малафея Лявоновича, соседей еще меньше:

— Чатыры жэншчыны прыйдуць к аўталаўке, і я — пяты.

Малаф, как коротко называют Зубанова земляки, в Ясени родился. И отец его родился здесь, и дед. Но Малафей Лявонович твердо называет себя русским — его давние предки когда-то снялись с северных русских земель в поисках края, где их не будут преследовать за то, что крестятся двумя перстами вместо трех. Малаф Зубанов — старовер.

В 1650-х годах в Русской православной церкви случился раскол. Часть верующих не согласилась с богослужебной реформой патриарха Никона, их признали еретиками, преследовали и убивали. Многие старообрядцы осели на белорусских землях, а точнее — землях Великого Княжества Литовского в составе Речи Посполитой. Именно старообрядцы основали город Ветка на Гомельщине.

Какими путями его предки попали в Ясень и ее окрестности, Малафей Зубанов не знает. Бывший учитель истории Владимир Остапец еще в 1970-х годах спрашивал о том же местных стариков, многие говорили: их деды пришли как раз из Ветки (оттуда староверов прогоняли по требованию Российской Империи еще во время Речи Посполитой).

У Малафея Лявоновича — седая окладистая борода. Похожая была у его отца — он смотрит с портрета в доме.
По поводу бороды Малаф Зубанов вспоминает случай.

— У нас такі Гавріла поміраў. Та я ему гавару: «Ты ж бародку запусці!». А ён гаварыт: «А на каго я буду выглядаць, нашто я бароду запушчу?», — пожимает плечами со смехом. — «Ну ня хочаш так ня надо, не запусцяй ту бароду. Але, глянь ты: нідзе ж нікакой іконы нету без барады, нікакого абраза. І ў праваслаўных, і ў паляках — усі ж святыя барадатыя!».

«Памыў ліцо, а патом ідзеш маліцца. Не то што абы как»

Сейчас Малаф Зубанов живет один. Дети разъехались, а от большого хозяйства остался только старый пес без имени, который заливается лаем, учуяв чужаков во дворе.

 Раніцай, как толькі ўстаў — сразу ліцо памыў, рукі. А патом ужо ідзёш маліцца, не то што абы как.

— Пасля чатырох калі хочаш — ідзі плаці дзеньгі і далей вучыся. Ну тады, знаіш, нада ж зямлю пахаць было. Дык я ў трэцім і чацвёртым класе па два гады вучыўся, во. А так — бацька скот дзяржаў, кабылу — ды такую, каб жарабят насіла, ды патом іх прадаваць.

Староверов, говорит Зубанов, поляки не обижали. На уроках религии им, некатоликам, разрешали выйти из класса, а хочешь — оставайся, слушай.

Лестовка и кацея на столе в доме Малафея Зубанова. Лестовка — разновидность четок у староверов. Кадильница с ручкой — давняя разновидность кадила, с ее помощью окуривают благовониями дома.

Советская власть тоже на староверских хуторах с религией не боролась.

— Не ўнічтажалі нас. Людзі моляцца — эта ж ні на плоха. Дзяцей толькі троху ганялі з цэрквы, каб не хадзілі, але ж тады учыцеля і самі туда хадзілі.

Забытая на границе

На большие праздники — Пасху, Троицу, Рождество — дети возят Малафея Зубанова в городской поселок Свирь, что в Мядельском районе Минской области, в Успенскую старообрядческую церковь.

По урочищу Стрипишки раньше были разбросаны хутора староверов. В 1970-х, вспоминает краевед, местный избирательный участок насчитывал 127 взрослых. Потом кто-то уехал, кто-то умер, Троицкая церковь староверов в Стрипишках сейчас заброшена.

Неделю назад, в субботу, 19 мая, староверы и их семьи навещали кладбище в Стрипишках.

— Машын назбіралася — дзясяткі. Пад кладбішча было не дабрацца, плахая дарога: людзі кідалі машыны ды ішлі пяшком. У нас дык уазік быў — і то буксавалі, страх, але даехалі. Добра, бо мне ўжо цяжка ісці, — рассказывает Малафей.

Сегодня он снова поехал в Стрипишки — показать нам церковь, в которой его крестили.

Церковь построили за деньги Российской империи. В 1905 году вышел указ «Об укреплении начал веротерпимости» и гонения на староверов прекратили, им позволили иметь свои храмы, организовывать общины.

Войдя в притвор (пристройка перед входом в храм), надо было перекреститься и отвесить несколько поклонов, только потом войти.

— У нас так: жэншчыны заходзят у левую дверь, а мужчыны — у правую. Мужчыны справа стаялі, а жанчыны — слева, — рассказывает Малафей Зубанов. — А ў праваслаўных цяпер усі разам ідуць: і жэшчыны, і дзеці лётают па цэркві… У нас вродзе сільней моляцца чым у праваслаўных таперешніх і чым у католіках — там жа здзелалі, што імшу 40 мінут адмаліўся і расхадзісь, усё.

На бревенчатых стенах Троицкой церкви не было икон.

— А там, дзе алтар — вот там поўна было абразоў, у два рада. Над алтаром, на самом вярху, вісел спасіцель, Бог. І лампадка перад ім. Да лампадкі быў праведзены шнурочак. Раз — спусцілі яе па шнурку і агонь зажглі, а патом назад паднялі. Іначай дзе ты там падлезеш — галаву скрутиш.

— Бальшыя: два па трыста кілаграм, адзін — пяцьсот. Званілі так у сухі вечар, што ў Ясені было чутно! — вспоминает Малаф Зубанов.

Сейчас в церкви слышен только голос кукушки, который доносится из леса.
Малафей Зубанов идею перенести храм из погранполосы поддерживает:

— У нас многа радні тамака — аж за Вільнюсам. У нас чэраз Вілію быў порам, каней пяць-шэсць мог перавозіць за раз. Платны, нескалькі злотаў — эта яшчэ пры Польшчы было. А далей, у Быстрыцы, нейкая карчомка была ў жыда, зайдзеш — паясі супец. Патом паехаў у Новавілейку да цёткі. Дзянёк конік пастаяў, аддахнуў, а тады назаўтра запрягаеш і ў Яшуны, што за Вільнюсам, да другой цёткі. Да Новавілейкі 60 кіламетраў ад нас, а там да Яшуноў тожа ладны кусочак. Даязжалі за суткі.

Теперь связи с соседней страной слабее. Малаф Зубанов вздыхает: визу в сельсовете не получишь. Но дети его в Литву ездят, оттуда родные тоже приезжают на кладбище в Ясень.

— У Ясені за ўвесь час мы тых немцаў відзелі ўсяго нескалькі разоў. Толькі што яны брата майго, Марку, былі захваціўшы і ў лагер папёршы. А як Саветы занялі Германію, то брата ўжо адпусцілі дамой. А патом папёрлі ў армію: ён скрозь прайшоў і Чэхію, і Румынію, і Балгарыю.

Помнит партизан: и польских, и местных.
— Я ім гавару: каб я дзействіцельна граматны чалавек — так ладна, а як я чатыры класы толькі акончыўшы, так што там с меня вымагаць? Такіх дураков, как я, і не возьмут, ішчо ў парцію, — щурится Зубанов.

— Вам 92 года — вот скажите, как так жить, чтобы прожить долго? — спрашиваем.

Хохочет.

— Вы как ксёндз падальшанскі! Са мной как спаткаецца — так і руку даёт, і здароваецца. Як-то так, што ж ён малодай да ўжо няўдалай, а я ў 90 з лішнім лет і так харашо выглядаю? Я гавару: два доктара маю, і зяць доктар, і дачка доктар.

Вера Малафеева

На многих памятниках — остатки отломанных крестов. Малафей Лявонович объясняет: кресты были алюминиевые, их один местный житель выломал и продал.

— Такой прахадзімец! Цёмнай ноччу ламаў. Как папівал за гэтыя красты так і сам кончыўся.

На вопрос, почему больше не женился, Малафей Зубанов машет рукой.

— Цяпер начальнікі і дамой падвозяць, і кормяць на рабоце. А мы і пяшком хадзілі, і не карміў ніхто. Работалі. І дзірэктар мяне не хацеў на пенсію адпускаць. Сказаў: Зубанаў адным трактарам зробіць, а как пойдзе — так нада на гэта месца два трактара ставіць, бо не ўпраўляюцца кармоў навазіць.

Следите за нами в Telegram , Viber и Яндекс Дзен
Знаете новость? Пишите в наш Telegram-бот. @new_grodno_bot
Back to top button